Из сегодня Первая и Вторая мировые войны уже воспринимаются как одна с перерывом – в смысле неизбежности реванша от Версальского пролога и неустранения первопричин, взорвавших довоенный мир. Тем более, что с начала тридцатых предчувствие войны всё отчётливее ощущалось и нарастало. Между тем, двадцатые были не только американскими ревущими, но и временем прекрасных надежд. Временем планов установления вечного мира и оптимистичных ожиданий. Когда всеми понималось одинаково, что безумие невиданной бойни, только что прекращённое, не должно повториться никогда. И не может. Чего тогда ожидали и что прогнозировали политические аналитики и творцы нового, безопасного миропорядка? На что опирались в своих теоретических построениях?
Парижский договор, или Пакт Бриана-Келлога, утверждавший "отказ от войны как орудия национальной политики", готовился больше года и был подписан пятнадцатью крупнейшими державами летом 1928 года. СССР присоединился позже, вместе с ещё 63 государствами. Неспровоцированное нападение на другую страну Пакт объявлял преступлением, но больше ничего в нём прописано не было. Не на документ был расчёт, он лишь фиксировал "добрую политическую волю". Которая основывалась на уверенности, что война не выгодна.
Тезис вам не покажется новым: торговля и экономическое развитие – лучший аргумент против и предохранитель от войны.
Меры воздействия на гипотетическую страну-агрессора обсуждались в Лиге Наций: предлагалось немедленное, с первого дня вторжения на чужую территорию, автоматическое введение полной торговой блокады – на основании опыта экономического удушения Германии. Против этого выступали США, сотрудничавшие с лигой, но настаивающие на праве вето. Не сказать, что в этом свете гарантии мира выглядели достаточно убедительными, но в середине двадцатых общим было мнение, что на войну, да и вообще на милитаризацию, по здравому расчёту просто не должно хватать денег. Если вернуться к "золотому стандарту" в ходе послевоенного восстановления.
На бумаге выглядело хорошо. "Золотой стандарт" связывался в памяти с благословенными довоенными временами и, что важно, произвольная печать денег государством больше никому не казалась "сезамом" к пещере Алладина: гиперинфляция стала кошмаром не только для Германии. Возврат к твёрдым золотым деньгам, вроде бы, обещал стабильность. Но вот только стёжки-дорожки к этому оазису позарастали госбанками и были завалены буреломом госдолгов. Погашать долги куда как удобнее при инфляции, чем при растущей цене денег. Брать кредиты под развитие при дефляции рискованно. И это только во-первых. А во-вторых, появились социальные обязательства перед гражданами, массово получавшими избирательные права. С ними надо было рассчитываться с процентами по военным займам. И они бастуют по всей стране против нерегулируемых цен и снижения зарплат. Было ещё и в-третьих, и в-четвёртых, но до конца двадцатых иллюзия сохранялась.
На перспективы большевистского СССР смотрели по-разному.
Плохо информированные и не желавшие узнавать правду левые – с надеждой. Менее наивные политики присматривались к НЭПу, в котором не без оснований видели провал "социалистического способа производства". Но что следовало из того, что большевикам пришлось вернуться, хотя бы частично, к товарно-денежным отношениям и "элементам рынка" под контролем советского государства? Одни считали, что никакой боливар не вынесет провала утопических планов в и без того обнищавшей стране с недовольным, преимущественно крестьянским, населением. И предрекали неизбежный крах режима. В хорошем, бескровном случае – с перехватом власти более прагматичными политиками.
Другим НЭП представлялся началом обратной эволюции: большевики-де сами постепенно перейдут на рельсы нормального экономического развития и восстановления прежних отношений с другими странами, просто осознав невозможность затеянного, и желая сохранить в своих руках власть. Заодно показав всем своим левым симпатизантам во всём мире, что социалистическая идея – пустышка. Угасание революционной активности масс и неуспехи Коминтерна подтверждали тенденцию.
Итальянский фашизм и немецкий национал-социализм не вызывали опасений. Муссолини выглядел слишком эксцентричным. Немецкие наци – маргинальными. При этом сами их идеи многим казались вполне конструктивными, направленными на классовый мир и сотрудничество в духе национального единства. Им действительно сочувствовали многие правые во всех странах, напуганные переворотом в России. Интеллектуалы Англии и США охотно эти идеи развивали "на своей почве", находя в них здоровую альтернативу марксизму и основания для нерадикальных социальных преобразований в сторону большей справедливости, и т.д.
К концу двадцатых мир, казалось, уверенно выкарабкивался из послевоенной депрессии, залечивал раны, отстраивался, налаживал разорванные связи. Вечный мир ещё не становился реальностью, но уже был на пороге: ближайшие десятилетия обещали перемены к лучшему, оставалось лишь им содействовать, дипломатическими средствами дораспутывая узлы и сглаживая ситуативные противоречия.
Неужели никто не предсказывал войну, спросите вы?
Был один такой. Лев Давыдович Троцкий.
Накануне Парижского договора он писал и говорил о неизбежности войны между США и Англией за мировую гегемонию, между США и объединённой Европой и мировой войны вообще. В которой народы Азии через Советский Союз сольются с европейским пролетариатом и сокрушат капиталистический империализм Америки. Срывал бурные аплодисменты.
А потом настала осень 1929 года. Потом 1933 год. И про счастливые надежды и прогнозы двадцатых уже никто не вспоминал.
! Орфография и стилистика автора сохранены
Многие годы на нашем сайте использовалась система комментирования, основанная на плагине Фейсбука. Неожиданно (как говорится «без объявления войны») Фейсбук отключил этот плагин. Отключил не только на нашем сайте, а вообще, у всех.
Таким образом, вы и мы остались без комментариев.
Мы постараемся найти замену комментариям Фейсбука, но на это потребуется время.
С уважением,
Редакция
