Думаю, что ахматовское стихотворение 1917 года написано без упрёка тем, кто уехал из России, - а уж тем более тем, кто бежал от расправы. Оно передавало личное чувство поэта и касалось собственного выбора.
"Мне голос был. Он звал утешно,
Он говорил: "Иди сюда,
Оставь свой край глухой и грешный,
Оставь Россию навсегда. (...)
Но равнодушно и спокойно
Руками я замкнула слух,
Чтоб этой речью недостойной
Не осквернился скорбный дух".
Любая хорошая поэзия ставит вопросы, но не даёт ответов. Так и здесь, можно строить версии: что "недостойного" в отъезде из "глухого и грешного" края. Тем более, что в век глобализации точка физического проживания не имеет большого значения для участия в жизни. Это в советские годы отъезд рвал жизнь человека на части.
Более того, сегодня "грешный край" до того погряз в грехах, что превратился в настоящего изгоя и агрессора. И разделять его "грехи" - вовсе не почётно.
Но стоит помнить, что у Ахматовой речь идёт не о рядовом человеке, а о поэтической миссии. Остаться в России - означает остаться на почве культуры, несмотря на исторические драмы и трагедии.
Речь идёт о жертвенной позиции, когда художник остается в агрессивной политической среде, чтобы разделить судьбу людей, которые (по каким-то причинам) не могут отсюда уехать. В другом стихотворении Ахматова более точна: "Я была тогда с моим народом, / Там, где мой народ, к несчастью, был".
Интересно, что народ в этих строчках теряет субъектность: он не автор исторической судьбы, а "к несчастью" - чья-то жертва.
В этом суть ахматовской позиции. Оставаясь в России, она остаётся не просто с "народом", а с народом - невинной жертвой роковых исторических сил.
"Звезды смерти стояли над нами,
И безвинная корчилась Русь
Под кровавыми сапогами
И под шинами черных марусь".
Если искать библейские аналогии, то это позиция "праведников", способных спасти страну личным присутствием.
Авраам спрашивал у бога: "Неужели ты уничтожишь праведного вместе с нечестивым? Неужели ты не пощадишь этот город ради пятидесяти праведников, живущих в нем?". На что бог отвечал: "Если я найду в Содоме пятьдесят праведников, пощажу весь город ради них".
После короткого торга о числе "праведников", бог пообещал: "Не уничтожу ради десяти".
Позиция Ахматовой (точнее, её миссия) в спасении российского "Содома" и русской культуры в границах их естественного обитания.
Родина культуры - не там, где проживают её носители (эмигранты с мировыми именами), а там, где существуют её корни (пускай и в бедственном состоянии). Если у "почвы" такая судьба (войны, распри, революции), то поэту лучше разделить её, сохраняя культурную аутентичность. Поскольку его миссия - свидетельство.
Это напоминает выбор Януша Корчака, идущего с детьми в газовую камеру, чтобы утешать учеников в последние минуты.
Народ - как жертва верховной политики, "дети" истории, - это специфичная позиция русской культуры, наследие Золотого и Серебряного века, который видел в просвещении народа (духовном руководстве) миссию элиты.
Если школьный класс устроил драку, то миссия учителя - разделить общую судьбу по праву старшинства.
Блок в 1921 году с горечью писал о себе и России: "Слопала-таки поганая, гугнивая, родимая матушка Россия, как чушка - своего поросенка". У Блока это - чувство катастрофы; его миссия не удалась, потому что "дети" увлечённо строили свой жестокий мир без оглядки на гуманизм учителей.
Блока и Ахматову можно понять: ими двигало чувство вины, свойственное интеллигенции, за провалы режима, приведшего страну к катастрофе. Любые революции - всегда вина элиты, не способной к управлению. За вековую полицейщину и рабство (накопленную злобу) "культурному слою" общества приходилось отвечать тем самым "Возмездием", о котором писал Блок.
Публицисты, обличавшие "грядущего хама", который жёг дворянские усадьбы и библиотеки, забывали, кто был создателем этого Франкенштейна.
Насколько были правы в своём идеализме оставшиеся на родине художники? У этого вопроса нет "верного" ответа.
Загадка "золотого века" русской культуры в том, что гуманизм рос на жестокой и авторитарной почве, - и когда жестокость брала верх, культура бросалась на помощь, пытаясь смягчить кровавые распри.
Пушкин пытался понять и Пугачёва, и Гринёва (в их национальной и российской общности), а Блок написал "Двенадцать", понимая логику насилия и слыша в ней "музыку революции".
Революция - это возмездие, и его надо принимать, если пытаешься мыслить историческими категориями.
Разумеется, можно "понимать" издалека. Но культура - это не история и не наука, она требует сопричастности и личного свидетельства.
"Реквием" Ахматовой мог появиться только в сталинском СССР. Невозможно написать "Собачье сердце", не живя в Москве 20-х годов. Писатель - не политик, а свидетель, в этом его миссия.
Можно сказать иначе: мы в ответе не только за тех, кого приручили, но и за тех, кого взяли на помойке, положили на стол хирурга, чтобы провести эксперимент и отправить служить в "Очистке".
Вина Преображенского в создании социального монстра не меньше вины основоположников марксизма с их идеей "гегемонии" Швондера.
Вина общества, раздираемого революцией, осознаётся культурой как трагическая и общая вина. В этом заключается мудрость и гуманизм культуры - в отличие от идеологии, которая видит причину катастрофы в действиях одной стороны.
Выбор Ахматовой - это выбор русской культуры, захваченной чувством вины за происходящее. Жертвенная миссия - разделить судьбу той почвы, которая дала миру Пушкина и Толстого. Не отречься от неё, какой бы грязной и кровавой она ни казалась историку.
"Безвинная Русь", которая "корчилась" от советского террора, очевидно, не включала в себя его исполнителей, словно они не были детьми своего отечества.
Люди более "личной" судьбы уезжали в Европу (или их высылали насильно) и могли писать в условиях свободы. В этом смысле Бунин или Ходасевич - не меньшая часть русского наследия, чем Блок и Ахматова.
Но культура наделяет художника особенным свойством: чувством этической правоты. В отличие от политика, для которого важна результативность его действий (ясно, что в тюрьме и в могиле - она нулевая). Но для художника судьба - это часть его текстов. Бегство от судбы - это признак слабости этической позиции.
Презрение художника к насилию и смерти (как аргументу власти) - это мощный мотив остаться в зоне смертельного риска.
"Кто ты такой, чтобы диктовать мне правила жизни?" - говорит художник, защищённый логикой культуры - и побеждает во времени, потому что единственное, что может сделать диктатор - это убить физически.
Презрение культуры к насилию, как аргументу, заставляет Лорку вернуться в Гранаду, в лапы к фалангистам, несмотря на предупреждения друзей. Люди вечных ценностей часто демонстрируют презрение к тому языку, на котором с ними пытается говорить политический плебс.
Пьер в "Войне и мире" хорошо выразил это в момент ареста французскими солдатами ("Запер меня солдат... Кого? Меня! Мою бессмертную душу...").
Это сказано "на века" о культуре в целом и всегда будет частью её логики. Такова природа её отношений с вечностью.
Об этом надо помнить, пытаясь объяснить выбор Блока и Ахматовой, Гумилёва или Кузмина. Они все могли уехать из России, но чувство правоты мешало им бежать от рисков смерти. Это их страна, их почва и культура, - почему они должны бежать?
Гумилёв не скрывал своих взглядов в 20-е годы. "Я убеждённый монархист" - говорил он, отвечая на вопросы из зала.
Как вы понимаете, отъезд - это вечный сюжет. Пожалуй, начиная с переписки Грозного с князем Курбским. Без выбора князя в пользу свободного слова - мы бы лишились ценного исторического источника.
С политиками - проще. Политический нарратив - это публицистика, ценная в текущем времени. Поэтому Герцен важнее матушке-истории в роли издателя "Колокола", а не узника Петропавловской крепости.
То же самое можно сказать о последних отъездах, когда зачистка политического поля и угроза фальшивых "дел" заставляют делать выбор в пользу свободного слова и организации давления извне (важнейший фактор изоляции режима).
Но что касается Навального, то здесь - другая логика, которая (конечно) больше, чем политика. В его выборе - та сопричастность общей судьбе, чувство правоты и презрение к "доводам" насилия, которые были свойственны лучшим представителям русской культуры.
"Моя Россия сидит в тюрьме", - это не только реальность, но и важный сигнал: "свой - чужой" в восприятии политика обществом.
В случае с Навальным, презрение к "доводам" смерти - это естественный ответ на попытку убийства, презрение к тому языку, на котором режим привык общаться с обывателем.
Это больше, чем политика. Здесь "дышит почва и судьба", - как сказал поэт, который тоже мог уехать из России, но не сделал этого.
! Орфография и стилистика автора сохранены
Многие годы на нашем сайте использовалась система комментирования, основанная на плагине Фейсбука. Неожиданно (как говорится «без объявления войны») Фейсбук отключил этот плагин. Отключил не только на нашем сайте, а вообще, у всех.
Таким образом, вы и мы остались без комментариев.
Мы постараемся найти замену комментариям Фейсбука, но на это потребуется время.
С уважением,
Редакция
