Не спрашивайте меня, как звали этого человека – просто не помню. До слез обидно – но не помню. Потому что познакомились мы так, как часто знакомятся в России. У меня в академической больнице, которая тогда была между Ленинским проспектом и парком Дворца пионеров, умирал Дед. Я к нему срывался каждый обеденный перерыв с работы – и то и дело попадал то на процедуры, то на обход, то еще на что-то. И ждал в больничном саду, перекуривая на лавочке. Тут и познакомились: купе дальнего поезда и курилка в больнице – места самых удивительных знакомств в России. И самых откровенных разговоров.
Это был 1980 год. Моему собеседнику было где-то за 60. Спросил, к кому я? Услышал фамилию Делоне и осторожно осведомился, кто нам Вадим. "Мне – брат, а Деду – внук, как и я". А потом было несколько быстрых вопросов-окликов на "свой-чужой" - и мы без опаски стали говорить обо всём. И о войне тоже: он был один из тех, кто сам сказал о свободе.
Но я сейчас чуть о другом. Я просто перескажу один его рассказ о войне, как запомнил.
Перед войной мой собеседник оказался в ГУЛАГе – за происхождение "из бывших". А оттуда, как началась война, с его статьей можно было пойти в штрафбат. Он и пошел. И выжил отвоевавши столько, что его перевели в обычную часть. А потом, как человека с образованием и уже с наградами, его направили на офицерские курсы – и лейтенантом снова на фронт.
У него в роте был один солдат-ингуш. Отчаянной храбрости, по словам моего собеседника. "Знаешь, что самое страшное? Это первому встать из окопа в атаку! Всем остальным уже не страшно. То есть страшно, конечно, но ... не страшно. А первому..." И вот этот солдат раз за разом поднимал роту из окопов. К каким только наградам его не представляли – но ингуш... Хорошо, еще не забрали... В конце концов уже и батальонное, и полковое командование озверело и представило его к Герою Союза.
И вот тут всё и случилось.
Перед их окопами была высотка. Как заноза, как кость в горле – всё оттуда перекрывалось. И уже не раз ее пытались взять – никак. А перед очередной попыткой к ним в роту заявились командир полка, сопровождавший генерала и важного чина из СМЕРШа. Командир зачитал и без того уже известный всем приказ взять высоту. И тут СМЕРШевец вдруг произнес: "Ну, где тут твой герой? Пусть-ка покажет, как он подымает ребят!"
"Я иду к нему – ясное дело, что ему поднимать! – а он серо-зеленого цвета и никакой. "Всё, - говорит, - не могу! Боюсь!" На нем лица нет, никого он не поднимет, сам из окопа не выползет – что-то сломалось в нем, потом, может, оклемается и сможет, а сейчас нет. Никак. Иду к начальству, докладываю, что болен, не сможет сегодня. А СМЕРШевец - сам к нему и приказывает уже лично. Тот на ватных ногах еле стоит с темными, враз ввалившимися глазами, глядящими куда-то за этот горизонт: "Не могу!" - "Вот как? Не можешь? Струсил, сука? Расстрелять перед строем!"
И расстреляли.
А потом оборачивается ко мне: "Ты его к награде представлял? Ты и поднимай солдат сам, раз у тебя такие "герои"!" Я взял автомат ингуша (что толку в атаку с пистолетом!), собрался, постоял с закрытыми глазами и поднялся из окопа: "Вперед!" И рота поверила, поднялась. И рванула за мной вперед. А я пробежал шагов десять, обернулся, увидел стоящих комполка, генерала и СМЕРШевца – и с этих десяти-двадцати шагов разрядил в собаку пол-рожка. Увидел, что он завалился – и кинулся догонять своих бойцов в атаку. Знаешь, я ничего не видел – только глаза ингуша и его переламывающееся тело в момент расстрела... И все мои солдатики, наверное, тоже – мы взяли тогда эту неберущуюся высотку. Как-то нехорошо, неправильно, безжалостно взяли, убивая всех подряд, даже тех, что сдавались.
И вот я все еще с красными кругами в глазах и гулом в голове пошел назад, точно зная, что иду на расстрел. Отрапортовал о взятии высоты. Стою. И комполка стоит. И генерал стоит и курит. Потом подошел к трупу СМЕРШевца, не наклоняясь, носком сапога перевернул его и громко, чтобы всем было слышно, сказал: "Пять пуль в грудь – пал смертью храбрых. Все запомнили?" И посмотрел мне в глаза: "Все, что я могу для тебя сделать, лейтенант"... А вслух: "Спасибо за службу, лейтенант. Идите, отдыхайте".
Мой собеседник не довоевал. Через пару месяцев он был тяжело контужен, без сознания попал в плен, затем – Равенсбрюк, затем Воркута...
Мы сидели летним днем на лавочке в саду академической больницы. И тут я заметил, что он так и не прикурил сигарету, превратившуюся в крошево в стиснутых пальцах, пока он спокойным и ровным голосом рассказывал мне свой рассказ.
Вспомните, посчитайте, сколько лет сейчас тем, кто воевал. Посчитали? Так вот, всем реально воевавшим, почти или уже 90 – те, кто моложе 26-го года рождения на фронт, считай, что уже не попадали. И бОльшая часть орденоносных свадебных "ветеранов" сегодня – это не те, кто прошел, пропахал фронт, кто вытащил войну на своем горбу, а разные ВОХРовцы и СМЕРШевцы, "отвоевавшие" в тылу. И конвоировавшие потом настоящих, "освобожденных" из Равенсбрюка, Дахау, Освенцима. Свадебные – это те, что не "пали смертью храбрых".
Отвоевавшие честно: простите нас...
! Орфография и стилистика автора сохранены
Многие годы на нашем сайте использовалась система комментирования, основанная на плагине Фейсбука. Неожиданно (как говорится «без объявления войны») Фейсбук отключил этот плагин. Отключил не только на нашем сайте, а вообще, у всех.
Таким образом, вы и мы остались без комментариев.
Мы постараемся найти замену комментариям Фейсбука, но на это потребуется время.
С уважением,
Редакция
