Моя заметка от 31 декабря о том, как в детстве, на излете брежневского развитого застоя, я и мои родители весь день тратили на приобретение пачки сливочного масла, побудил многих читателей поделиться в комментариях историями из собственного опыта. Большинство этих историй очень интересны, как живые свидетельства эпохи совка, из которого все мы родом; из них можно было бы составить отдельную публикацию, что, вероятно, мы и сделаем в нашей газете.
Также ряд читателей указал мне на области, которые не были затронуты в моей заметке, как то: приобретение в советское время мебели, драгоценностей, книг. Но невозможно объять необъятное, тем более в небольшой заметке, хотя у меня есть истории из разных областей советской жизни. Помню, кухонный гарнитур мы везли из самой Москвы (и там он был не в свободной продаже, московские родственники помогали с его приобретением) – сегодня это выглядит как дикость, молодым трудно будет представить такую экзотику. И обои везли оттуда же. А вот с унитазом, который хотели привезти также из Москвы, вышел облом: даже и в ней, в столице, унитаз приобрести не удалось. Как оказалось, это был один из самых больших дефицитов в Союзе – он тогда продавался в единственном в Москве магазине, и ходить отмечаться в очереди надо было в том числе ночью – но это оказалось уже выше наших сил.
Отдельная песня советских реалий – это транспорт. О нем у меня тоже есть собственная история. Правда, относится она к 1992 году, когда формально Советского Союза уже не было, но все совковые реалии еще были налицо, усиленные к тому же абсолютным развалом во всех сферах жизни, в том числе, в транспортной сфере.
Жил я тогда на так называемой Бабурке, единственном микрорайоне Запорожья, куда не ходили ни троллейбусы, ни трамваи – только автобусы. А ехать надо было через остров Хортицу, соответственно, два раза по мосту переезжать Днепр... На Бабурке жили преимущественно рабочие с металлургических гигантов города – "Запорожстали", "Днепроспецстали" и т.д. То есть, можете себе представить, какая масса людей в час пик перемещалась утром на работу, а вечером – домой. А автобусы в те годы безвременья зимой даже в час пик ездили с интервалом примерно раз в час. И вот однажды вечером – был сильный мороз – мы с женой и грудным ребенком часа полтора простояли на остановке и не смогли втиснуться ни в один автобус (сам-то я влез бы, но ребенка просто бы задавили). В итоге я в ярости и в отчаянии просто впихнул жену с сыном в кабину к водителю (в нее была отдельная дверь, это был "Икарус"-гармошка), а сам втиснулся в салон. Водитель, надо отдать ему должное, ничего не сказал, и жена с ребенком так и проехали в водительской кабине до нашей остановки.
Но все это была присказка к той истории, которую я хочу рассказать сейчас – раз уж пошла такая пьянка, и мы в новогодние дни стали вспоминать советские реалии.
1982 год. Я учусь на втором курсе Запорожского машиностроительного института. А родители поехали по курсовке на Кавминводы. Я остался один дома.
Отец в то время собирал материалы о жизни в СССР. Дело в том, что как-то в городской библиотеке ему попалась брошюра, которая произвела на него неизгладимое впечатление. Это была книжица, написанная американским журналистом, жившим несколько лет в Санкт-Петербурге в начале ХХ века. Имени журналиста (я спросил отца) сейчас он, к сожалению, не помнит (может быть, кто-нибудь из сверх эрудированных читателей подскажет его имя – будем благодарны). Издана брошюра была уже при Советской власти, где-то в 18-м – 19-м году, и каким-то фантастическим образом не была изъята и уничтожена, а наличествовала в городской библиотеке в открытом совершенно доступе. Почему этот факт должен удивлять, вы сейчас поймете.

Брошюра эта была о жизни дореволюционных питерских рабочих, с конкретными данными: размерами их доходов и стоимости жизни в царской России. Приводились цифры, сколько простой рабочий, в том числе в том самом пресловутом 1913 году, на свою зарплату мог купить буханок хлеба, килограммов колбасы, мяса и всех прочих продуктов и товаров. И эти цифры были настолько не в пользу уровня жизни советских трудящихся, что они просто ошеломили отца. Ведь нам из всех пропагандистских щелей рассказывали совсем другое о проклятом царском прошлом!
И у отца возник замысел книги – разоблачить вранье советской пропаганды, представить сравнительный анализ жизни трудящихся при царе и в стране победившего социализма. И он стал собирать материалы о реалиях жизни в СССР – абсолютно легальные, в основном статьи из советской прессы, часть из них – критического характера, а такие периодически проскакивали: в "Литературной газете", "Известиях", даже в "Правде"!
Забегая вперед, скажу, в чем его потом обвинят. Вот как вы думаете – в чем? "Читал „Правду“"? – Почти угадали! Обвинение заключалось в "тенденциозном подборе" материалов – иезуитская изощренность гэбэшникам была уже свойственна тогда.
Напомню, это был 1982 год, предвидеть 1985 год было невозможно, поэтому, понятно, отец ни в коей мере не рассчитывал на публикацию своего труда в СССР. Тогда мы полагали, что со временем уедем в Израиль, и вот там отец и предполагал опубликовать эту книгу.
Уезжая на отдых, родители сложили в одну сумку какие-то ценные вещи, а также на всякий случай, без всякой задней мысли, папку с этими газетными вырезками и уже какими-то набросками к будущей книге, и отнесли сумку двоюродной сестре отца. Да, и еще в этой папке была фотография Александра Солженицына с сыновьями. Как вы понимаете, это фото было уже не из советской прессы – это по тем временам действительно был криминал.
Сестра отца вместе с мужем работала на "Масложиркомбинате". И вот по странному стечению обстоятельств именно в те дни, когда родители были на курорте, домой к кузине отца нагрянули с обыском из ОБХСС (может быть, теперешние молодые люди не в курсе, что означает эта аббревиатура – Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности). Объяснили, что у многих работников комбината проводят обыски.
Почти сразу один из проверяющих обнаружил принесенную родителями сумку, а в сумке – ту самую папку. Но он равнодушно просмотрел собранные в ней газетные вырезки, в том числе не придал никакого значения фотографии Солженицына, и уже собирался закрыть папку и отложить ее в сторону. Но наблюдавший со стороны молодой человек, как говорится, "в штатском", "зацепился" глазом за портрет Александра Исаевича: "Ну-ка, ну-ка, дай сюда!" – И с этого момента пошла раскручиваться наша эпопея с КГБ.
Понятно, что тот, который "не узнал" Солженицына, действительно был работником ОБХСС. Откуда работнику ОБХСС было знать "злостного антисоветчика" в лицо? А тот, который "узнал" – работником КГБ. И это было самое явное свидетельство того, что обыск ОБХСС был только прикрытием, иначе почему вдруг вообще в группе оказался гэбист? Видимо, была какая-то наводка, скорее всего, прослушивался наш телефон.
По окончании обыска двоюродной сестре отца и ее мужу сказали, что по линии ОБХСС все в порядке, претензий к ним нет, они честные советские служащие. А папку конфисковали.
Затем отца неоднократно тягали в КГБ (в том время, напомню, генсеком как раз стал Андропов, к счастью, ненадолго), туда же вызывали маму и родственников отца, внушали им, чем может закончиться его писательство. Один из гэбистов откровенно говорил отцу, что его следовало бы с кайлом в руках отправить трудиться куда-нибудь на север. А другой доверительно просил его передать мне, чтобы я прикусил язык и поменьше рассказывал анекдотов. Видимо, в нашей институтской группе были стукачи. Впрочем, тогда анекдоты рассказывали уже все, в этом отношении времена были вегетарианские, во всяком случае, за анекдоты не сажали.
На работе (а работал отец начальником одной из лабораторий в ЦЗЛ "Запорожстали"; ЦЗЛ – Центральная заводская лаборатория) ему объявили выговор, а в парткоме комбината (хотя он не был партийным) грозили психушкой. Самое неприятное – в заводской многотиражке "Днепровский металлург" на всю полосу была опубликована статья "Чертополох". Из названия уже совершенно ясно, о чем шла речь в материале: советские граждане с корнем должны вырывать этих зайдманов, произросших по чьему-то недосмотру на ниве счастливой советской жизни. Сегодня такое читать забавно, но тогда, честно признаюсь, жутковато было. Мы долго хранили эту газету в семье, как реликвию, но потом, видимо, во время переезда в Германию, она затерялась.
Но это было еще не все. Как-то на заводе состоялось собрание, на котором присутствовал тогдашний Первый секретарь обкома партии Михаил Всеволожский, и зашла речь о произросшем на территории "Запорожстали" чертополохе. Услышав, что этот Зайдман продолжает трудиться в прежней должности, Всеволожский страшно возмутился этим фактом, поставив на вид руководству комбината это безобразие. В итоге отца понизили в должности – по сокращению штатов перевели из начальника лаборатории в простые инженеры. А для отвода глаз – что это действительно сокращение штатов, а не расправа над неугодным – расформировали всю его лабораторию! Не смертельно, конечно, но у отца еще хватило "наглости" судиться с администрацией, доказывая, что "сокращение штатов" было незаконным. Разумеется, суд он проиграл.
Ирония судьбы заключалась в том, что с внуком Всеволожского, Михаилом Бугаёвым, я учился в одном классе. Честно скажу, "звездной болезни" у него не было, со всеми одноклассниками он держался равно. Настолько равно, что я поначалу, в младших классах, не очень-то и понимал, что он "элитарный" мальчик, и однажды, классе в третьем, по наивности в числе прочих пригласил его на свой день рождения. Все-таки оказалось, что он не настолько демократичен, чтобы прийти ко мне домой – скорее всего, родители ему объяснили, почему он не должен этого делать – но в понедельник он принес мне в школу подарок и извинился, что не смог прийти.
В целом можно сказать, что в этой истории мы отделались легким испугом.
У этой истории есть и своя вишенка на торте.
1988 год. Перестройка в разгаре. Разгул демократии.
К отцу на работу пришли двое работников КГБ и сообщили ему, что он реабилитирован, извинились за прошлое и даже предложили свое содействие для восстановления его в прежней должности. Но в 88-м году ему оставалось уже два года до пенсии, и он отказался от их услуг. Но сказал гэбешникам следующее. Вы опубликовали порочащий меня материал на всю страницу многотиражки. Ославили меня на весь 40-тысячный комбинат. Я не прошу такого же огромного опровержения, опубликуйте маленькую заметку о том, что я реабилитирован.
Гэбисты задумались, говорят: нам надо посоветоваться с начальством.
Естественно, ничего опубликовано не было.
Многие годы на нашем сайте использовалась система комментирования, основанная на плагине Фейсбука. Неожиданно (как говорится «без объявления войны») Фейсбук отключил этот плагин. Отключил не только на нашем сайте, а вообще, у всех.
Таким образом, вы и мы остались без комментариев.
Мы постараемся найти замену комментариям Фейсбука, но на это потребуется время.
С уважением,
Редакция






