...Есть Слова и слова. Одни весомые, тяжелые, как свинец, неподвластные коррозии, как драгоценные металлы. Такими написаны Библия и древние саги, такими и сейчас иногда говорят люди, которым есть, что сказать ближним, что поведать граду, миру и, может быть, даже сообществу черных дыр. Такие слова равны делу, а иногда и значимее его.
И есть слова легкие, невесомые, как тополиный пух, необязательные и быстрорастворимые в потоке времени. Пользы от них никакой, но и вреда особого, кажется, нет. Но это только кажется: некоторые задыхаются в этом потоке легковесных звуков, как аллергики в тополином пуху.
Как же его звали? Марс, кажется. Суровая воинственная кличка. Мы-то, конечно, звали его Марсиком. Он был еще щенком, щенком лайки - едва ли чистокровным - мохнатый, крупнолапый, с почти человеческими глазами. Кто из нас был умней: дошколенок Ильюша, или трехмесячный Марсик, судить не берусь. Мы вместе с ним ходили в местный клуб смотреть кино, он тихо сидел под моим стулом, не издавая ни звука, и кажется сопереживал происходящему на экране. Контролеры знали необычайную деликатность собаки и, в порядке исключения, пускали его в кинозал.
Когда же это было-то? Наверное, в 1961 году, тогда родители в первый и последний раз взяли меня с собой в геофизическую экспедицию.
Кольский полуостров, поселок Варзуга на берегу одноименной реки, граница тайги и тундры: неторопливые, молчаливые люди, работящие вертолеты, черная от старости поморская изба, оленьи нарты, собачьи упряжки и непередаваемое ощущение счастья настоящей жизни, такого острого, какого я никогда больше не испытал.
Как я ревел, когда мы уезжали из Варзуги. То ли оттого, что расставался с преданным Марсом, хорошо подросшим за те несколько месяцев, на глазах превращавшимся из пушистого щенка в широкогрудого строгого кобеля. Он провожал нас на вертолетной площадке, тревожно следил влажными непонимающими глазами за нашей посадкой в вертолет, но не лаял и не скулил, ведь он получил команду "Сидеть" и как порядочный пес, должен был исполнять ее беспрекословно.
— Не плачь, - успокаивал меня отец, - Марсу нечего делать в городе. Мы оставили его хорошему хозяину, он станет настоящей охотничьей собакой. Но я не унимался, чувствуя, что прощаюсь не только с Марсиком, но и тем ощущением счастья, которое посетило меня в том маленьком северном поселке.
Это был первый серьезный поворот в моей жизни: я чувствовал непреодолимую пропасть между Варзугой и Ленинградом, между лесотундрой и асфальтом, между делом и словом. В том нежном возрасте меня неудержимо тянуло к делу. Выбор за меня сделали другие.
Впрочем, я не сильно сопротивлялся, с каждым годом все глубже погружаясь в необременительный мир книжных и киношных фантазий.
А потом школа, где учителя пугали нас рабочей жизнью: "Будешь так себя вести - всю жизнь у станка простоишь". Вот ужас-то: вместо того, чтобы тихо продремать жизнь в каком-нибудь НИИ, или гордо просидеть за столом в президиумах - простоять у станка!
Я не очень-то пугался, ведь в те доисторические времена мне был еще неведом основной закон "цивилизованного" общества: чем тяжелее труд, тем ниже он ценится.
На экономическом факультете Ленинградского университета профессора пытались убедить нас, что в советском обществе все обстоит иначе - каждый получает по труду. Но мне приходилось много подрабатывать (от штамповщика до грузчика), и я был уже достаточно искушен в жизни, чтобы понимать: каждый получает по должности. И чем выше должность, тем меньше дела, но больше слов. Но не любых, а обязательно - лживых, гладких и пустых, чтобы слушатель ни в коем случае не мог их запомнить, а тем более - воспроизвести.
Все это я понял довольно рано, но почему-то упорно не желал применять свои знания на практике, вечно меня тянуло называть вещи своими именами, все мне хотелось произнести не слова, а Слово, за что жизнь постоянно норовила меня наказать.
По молодости я списывал это на коммунистическую идеологию, наивно полагая, что в неком "свободном" обществе все обстоит иначе.
И поэтому с восторгом встретил перестройку.
Очертя голову я рубил правду-матку.
— Неглупый ты мужик, - говорил мне Григорий Явлинский за чашкой кофе, - И часто говоришь правильные вещи. Но всегда не вовремя, слишком рано. Политик должен уметь ждать.
Я не умел, видно не рожден был политиком. А Григорий Алексеевич продолжает ждать по сию пору - настоящий политик.
Потом был 1993, когда от слов искрило, как от оголенных проводов. "Восемнадцатое брюмера" Бориса Ельцина...
И правдивое Слово постепенно стало табуированным, уступая место тополиному пуху ничего не значащих слов и однодневных словечек.
Прошла четверть века, и Слово окончательно вымерло. По улицам наших городов ветер гоняет ядовитый лексикон телеведущих и невесомый фейсбучный пух.
Поединок Слова и Дела завершился вырождением слова в болтовню, а дела - в преступление.
Остались лишь слова и дела с маленькой буквы. Ну, и то - хлеб. Ведь многие из нас, как наркоманы - тянутся к словам, хотя и страдают от аллергии на пустословие.
А я по прошествии более чем полувека опять вспоминаю Варзугу, лесотундру и преданные собачьи глаза.
Как-то слышал от старых знакомых отца, что кобель Марс прожил достойную жизнь охотничьего пса. Собакам проще - они не знают искушения словом.
Людям труднее - говорить для нас, как дышать.
! Орфография и стилистика автора сохранены
Многие годы на нашем сайте использовалась система комментирования, основанная на плагине Фейсбука. Неожиданно (как говорится «без объявления войны») Фейсбук отключил этот плагин. Отключил не только на нашем сайте, а вообще, у всех.
Таким образом, вы и мы остались без комментариев.
Мы постараемся найти замену комментариям Фейсбука, но на это потребуется время.
С уважением,
Редакция
